Продолжаем публикации о ветеранах Великой Отечественной. Наш герой – Игорь СИДЕЛЬНИКОВ, всю войну проработавший на заводах.
СПРАВКА «ПО»
СИДЕЛЬНИКОВ Игорь Михайлович. Род. 24.08.1928 в прииске Китлым (Свердловская обл.).
Окончил Пермское военно-морское авиационно-техническое училище (1947), исторический фак-т ПГУ им. Горького (1959) и общественный факультет журналистики (1973).
Служил на Балтийском флоте авиационным механиком. Начал работать в 1942 г.
учеником электрика на Соликамском магниевом заводе, позже – на фабрике «Северный коммунар» (Сивинский р-н Пермского края). После демобилизации работал на заводе им. Свердлова (ОАО «Пермские моторы»).
В 1968-2004 гг. – редактор многотиражной газеты «Прогресс» в Моторостроительном конструкторском бюро (сейчас – ОАО «Авиадвигатель»). Член Союза журналистов России (1972). Вышел на пенсию в 2004 г. Общий трудовой стаж – 62 года.
Награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и семью другими государственными наградами. Почетный лауреат премии им. П.А. Соловьева.
У него сын и дочь, 4 внука и 4 правнука.
– Судя по анкете, Вы не воевали, а в удостоверении записано, что Вы ветеран войны.
– Есть три категории ветеранов: те, кто участвовал в боях; те, кто служил, но не воевал; и те, кто работали во время войны, как рабы. Это я.
–Понятно… С чего для Вас началась война?
– Начало войны я встретил в Соликамске. Мы утром с приятелями пошли на рыбалку, но был дождь, и рыбалка не заладилась. Когда вернулись в город, увидели, что кругом суета, все взволнованы. Тут нам и сказали...
Отец мой был начальником понизительной подстанции на линии Соликамск–Березники. В 1939-м его забрали в НКВД. Тогда произошел прорыв на линии. Видимо, его обвинили во вредительстве. Но через неделю выпустили. Когда мне исполнилось 16 лет, он устроил меня к себе на подстанцию, в лабораторию. Я проверял масло, амперметры ремонтировал – обычная работа для пацана. Начальник мой был злым человеком, со мной даже не здоровался. Поэтому в мае 42-го я перешел на Соликамский магниевый завод – слесарем в цех плавки магния. Условия были адские – невозможная жарища, техники безопасности никакой!.. Люди гибли каждый день – как в бою. Не пить воды было нельзя, а вода была техническая, что ли. Я выпил, и через час начался кровавый понос. Приехала «скорая», увезла в больницу, в палату «смертников» – безнадежных. Кормили нас… даже не знаю, как сказать… Суп какой-то синий, сухарик, густой чай и кусочек пиленого сахарку. Я ничего не ел, сахарок под подушку прятал. Проснусь, полижу сахар, снова спать. Просыпаюсь, а мне говорят: «Приходили за тобой с носилками. Зеркало ко рту поднесли, смотрят – ты дышишь. Ушли обратно». Через день снова приходили, а я всё живой… наверное, потому что молодой еще был...
Работали мы в цехе по 4 часа в смену. Вроде маловато – война ведь. Но больше не выдерживал никто…
Потом меня перевели в жестянщики. Делали барабаны какие-то, нам говорили, что это компоненты термических снарядов. По 30 штук в смену, всё вручную. Шов у меня получался тоньше, чем у других. Мастер придет, киянкой ударит по шву, если он разойдется, то делаешь снова. Здесь работали уже по 12 часов.
– А сколько зарабатывали?
– Я получал 800 руб. в месяц. По карточке выдавали 800 г хлеба на одного работающего и по 400 г на каждого иждивенца. В нашей семье я работал один – отец умер, мать и две младшие сестры не работали. Продуктов купить было невозможно. Даже крапива была в дефиците. Очереди страшные! Буханка хлеба на рынке стоила тысячу рублей. Где столько денег взять? И вот хлеб привезут, народ – как звери. Пятнадцать минут и – хлеба нет.
– Премии на заводе давали?
– Я хорошо работал, и однажды наградили меня куском саржи – на рубашку.
– А на фронт хотелось?
– Конечно! Я хотел быть юнгой. Написал заявления во все флоты: Тихоокеанский, Балтийский, Черноморский, Северный. Ответ пришел только из Архангельска, где было сказано, что в юнги берут только комсомольцев. А я комсомольцем еще не был.
Летом 1944-го мы переехали в Сиву к дяде Косте. Он был капитаном НКВД. Своих детей у него не было, вот он и перевез нас к себе. Устроил меня слесарем на фабрику «Северный коммунар», там делали картон и пыжи для пушек. В мои обязанности входило обслуживать камеры для сушки картона. Помню, как-то раз молнией разбило столб, он раскололся надвое, как полено. Все машины вышли из строя, но начальник снабжения быстро нашел генератор и приборы. Мы трое суток, не выходя с завода, восстанавливали оборудование.
– А день Победы помните?
– Работали, как обычно. Утром, часов в одиннадцать, кто-то прибежал в цех и давай кричать: «Победа! Победа!». Все бросили работу и разошлись по домам. Есть особенно было нечего – весна, только-только посадили картошку и морковь. Но мама что-то наготовила – так и отметили.
– Воевать Вам не пришлось, а в армии служили?
– Весной 1946-го вызвали меня в военкомат и отправили на курсы кавалеристов. Шашка весит 4,5 кг. За день намахаешься, потом неделю плечо ноет... Однажды пришел военком, посмотрел на меня и спрашивает: «Чего такой худой?». Я говорю: «Война, товарищ полковник». Он выписал мне 3 кг сметаны и 30 л молока: «Поедешь в колхоз, там тебе выдадут». А в колхозах тогда ничего своего не было, всё забирало государство. Вот я и ждал, пока колхоз «разбогатеет».
Потом предложили мне идти учиться в МАТУ, на авиатехника. Ехать в Пермь надо было. Я подумал-подумал: чем быть кривоногим кавалеристом, лучше буду механиком – хвосты самолетам закручивать. И согласился. Экзамены, правда, сдал плохо, думал, не поступлю. Но пришел начальник училища, посмотрел мое личное дело: комсомолец, слесарь, жестянщик, электрик. Сказал: «Будешь курсантом». «У него же две двойки, товарищ генерал-майор», – говорят ему. «Ничего, научим».
– О своей жизни книгу писать будете?
– О любви буду писать. Я много участвовал в художественной самодеятельности – и во время войны, и после. Петь очень люблю, а все песни у нас о любви – к Родине, к женщине… Мы с женой никогда не ссорились!.. Хотите спою? Это первая песня, которую я спел самостоятельно со сцены – в колхозе, куда нас от завода направили. В конце войны это было. Слушайте:
Ты помнишь, Акулька, мгновенье,
Нам взволновавшее кровь?
Первое наше сближенье,
Первый намек на любовь?..
…Игорь Михайлович спел все три озорных куплета своей песни, а мне думалось, что именно чувство любви к жизни помогло ему вынести все тяготы трудовой военной поры.
